Женщины-ветераны: «Тому, кто не видел этого ада, сложно поверить, что это происходило на самом деле»
День Победы – один из самых почитаемых праздников в Украине. В это день мы вспоминаем тех, кто погиб в Великой Отечественной войне и кланяемся тем, кто выжил в ней. И пусть с каждым годом мы все дальше и дальше уходим от событий 1941-1945 годов, память о людях, без которых не было бы Победы живет в наших сердцах. И поддерживают ее ветераны, те, кто был непосредственным участником боевых действий, защищал свою родину от захватчиков и сумел пережить то страшное время: они помнят имена и лица, даты и города… С каждым годом их становится все меньше и меньше, а значит, их рассказы вдвойне ценны для будущих поколений. Своими воспоминаниями с «Порогами» поделились две замечательных женщины, ветераны войны, Мироненко Татьяна Павловна и Дырина Клавдия Федоровна.
«Мне было 16 лет. Война началась внезапно. Сейчас говорят, что её ожидали, - это неправда. Страна не была готова к ней: у солдат была одна винтовка на двоих человек, а немцы были полностью вооружены.

Родом я из села Калеберда, которое находится на Полтавщине.

Война застала меня в Днепродзержинске. Нужно было уходить от наступающих врагов. А я хоть выросла у воды, но плавать не умею, поэтому пошла с группой людей вдоль Днепра. 7 августа в 7 часов утра мы вышли из города. Нам предстояло пройти 30 км. У нас на глазах пароход с людьми, которые тоже покидали город, был уничтожен прямым попаданием бомбардировщика. Там, где минуту назад был пароход, мы увидели только столб воды…
В 12 часов этого же дня немец уже перешел через Днепр и был в нашем доме.
Фашисты приказали моим родителям освободить наш дом для их штаба. К слову, в семье нас было девятеро (две дочки и семеро сыновей). Моего брата(1927 года рождения) забрал к себе немец. Мама носила еду брату каждый день за 7 километров, а немец ей говорил:«Мать, не беспокойся, с нами останется жив». А вот когда наши стали наступать, он же ей и сказал:«Забирай его или ему капут. Немцы войну проиграли. Мы не виноваты, нас заставили». Кто хоть издали не видел этого ада, тому трудно поверить, что это такое.

.
Когда началась война, молодежь отправляли за станки ковать оружие. Первый раз я попала в Ворошиловград (нынешний Луганск) на военный завод. Стажировка длилась всего 2 недели. Зина Зайцева(хорошая женщина была) проконтролировала меня неделю и сказала, что я могу самостоятельно нарезать трубы для снарядов. Рабочая смена и норма были для всех одинаковые - 12 часов и 360 заготовок. На заводе рядом со мной работал мальчик Петя. Он был сиротой: мама его послала за хлебом, а когда Петя вернулся, то на месте их дома была огромная воронка от бомбы. С мамой в доме погибло еще два младших ребенка. А как он кричал, как он кричал: «Мама!!!». На заводе всегда просили меня его упокоить, а как я могла успокоить, если сама тихо плакала в туалете.

Нам подселили раненых на квартиру: двух лейтенантов, братьев. У меня была мысль сбежать из Ворошиловграда, но они отговорили, сказали: «Не пройдешь, Таня. Тебя либо немцы, либо наши убьют».

Немцы не знали преград, в Ворошиловграде противостояния не было. В нем я пробыла 5 месяцев. Враги подходили уже к стенам. «Если к 3 часам ночи не ускользнем, останемся фашистам»,-сказал капитан. Для того, чтобы не было ночью беспорядка, чтобы не тратить лишнее время, наш начальник заранее распределил, кто и в какой машине едет. Капитан мне сказал: «Таня, пойдем, покажу грузовик с едой и водой, на нем и поедешь». Когда я увидела двух пассажиров грузовика, я слёзно вымолила ехать не в грузовике, а в «шевроле», в котором жутко холодно. «Все не замерзнут, и я не замерзну»,-так я сказала командиру.

Все готовы к выдвижению, стоим, кто молится, а кто и просто ждет... В три часа утра опустилась завеса из непроглядного тумана. Немец и не ожидал, что колонна уйдет. Завели моторы, поднялся дикий рев. Немцы стали стрелять, по машинам пули били как горохом. Мы прорвались, выскочили в лесопосадку в 4 утра. Только успели заехать в лесополосу и накрыть машины ветками, как в небе появился самолет-разведчик. Пока ждали в лесу, обнаружили, что грузовик-то «мой» удрал. Капитан мне сказал тогда: «Танька, в рубашке родилась».

Ехали только ночью. 28 декабря (ровно через 28 дней) мы только добрались до Дона, а разведчик нас сопровождал до самой реки. Все голодные, но не так есть, как пить хочется. Без воды тяжелее, чем без продуктов. Командир сказал, что в первом же поселении воду просить будем. Воды нам не дали в первом поселении, да и во втором бы не дали, если бы командир не приказал. На переправе через Дон встретил нас ни один бомбардировщик. Много наших на той переправе полегло.

Когда попали в Сталинград, то температура там была не выше -40 . Если птичка какая-нибудь летит, то так в движении и замерзает. Нас радушно приняли дедушка с бабушкой: выкупали нас, еще и одежду прожарили в баньке.

Меня назначили кладовщиком, а склад находился в бывшем цирке. Я надеялась, что, может, братьев увижу, я была совсем одна.

Первое ранение я получила, когда бомбили Сталинград. Я как раз поехала к себе в «цирк» с начальником, и тут тебе налет. Я осталась около машины, не побежала прятаться в здание. В грузовике лежали белье и одежда. Перед боем солдат всегда переодевали. Я боялась, что украсть могут что-то. Но начальник скомандовал, чтобы я не рисковала собой. Меня ранило, рана была на лбу, я потом еще со шрамом ходила около 7 лет. Несколько комплектов белья пропало, а это было наказуемо в военное время. Командир мне сказал: «Таня, молчи. Об этом знаем только ты и я. Никому не рассказывай - и никто не узнает».

В Сталинграде после очередного ранения я попала в госпиталь, после относительного выздоровления (полностью не лечили, «подлатали» чуть-чуть и в бой или на другие работы), я стала медсестрой. Было очень много раненных, санитары не успевали перевязывать их на фронте, а сразу везли в госпиталь. Приём и перевязка раненных напоминали конвейер. У этого конвейера молодые медсёстры и медбратья не могли продержаться больше трёх суток – падали в обморок. Я падала два раза. Приезжал из Москвы «ревизор» наблюдать за ситуацией. Поначалу он говорил, что плохо работают врачи и медсёстры. После того, как побыл неделю, пошёл к врачам извиняться, потому что осознал весь ужас ситуации и признал, что быстрее, качественнее работать в госпитале нельзя. В 10 км от госпиталя была железнодорожная станция. Каждый день врачи выбирали по 10 человек, которые могли перенести благополучно дорогу, но уже не были годны к боям или работе в Сталинграде. Этих людей эвакуировали в Сибирь.

Тяжелораненый солдат, лет сорока, из Алма-Аты называл меня «дочкой» ( я ухаживала за ним в госпитале, много времени с ним проводила ). Называл так, потому что у него была родная дочь такого же возраста по имени Таня.
Он хотел домой, в Алма-Ату, и после долгих уговоров убедил меня провести его к поезду (хотя я не хотела, боялась, вдруг что-то по пути может случиться). Когда я с ним и другими людьми (раненные, санитары и т.д.) шла к поезду, налетел вражеский самолёт и начал обстрел. Я раненного закрыла собой. Уже возле поезда этот человек сказал: «Дочка, если у тебя родителей не окажется, заберу тебя в свою семью». Потом, уже после войны, я долго переписывалась с этим солдатом и с его дочерью.

Все были как одна семья на войне. Особенно радостно и тепло было, когда встречали даже далёких земляков: я повстречала парня из Кременчуга в госпитале (подлечился и ушёл на фронт), и как сестра была мне девушка из Киева, она тоже работала у нас медсестрой.

Расскажу про Чуянова. Чуянов – первый секретарь горкома Сталинграда. Он отправил семью в Уфу, создал и командовал городским комитетом обороны в Сталинграде, за что было ему присвоено звание генерал-лейтенанта. Хороший он был человек.
Ранее запрещалось говорить об этих событиях, но я не хочу врать.
Немцы находились от линии обороны города на расстоянии 200- 600 метров, немцы кричали нашим: «Русский, буль-буль». Командование, чуя поражение, сбежало в Астрахань. Остался лишь Чуянов. Советские солдаты говорили, что их бросили, что они никому не нужны, зачем было столько крови проливать. Ночью собрались мы, девушки-медсёстры (все с Украины), и одна сказала: «Лучше выпить яду, чем получить пулю». Мы сразу сказали, что она не права, не будем этого делать. Хотя все были близки к смерти: немец пленных девушек не брал, а убивал на месте.
В этот тяжелейший период практического поражения приходит солдат к Чуянову с фразой: «Товарищ Чуянов, Сталин вызывает по телефону». Чуянов подошёл к аппарату. Сталин спросил:
- Какая обстановке в городе?
- Город в опасном положении.
- А где начальство?
- Его нет.
- А куда делось?
- Уехало в Астрахань.
- А что им там делать?
- Видимо, бежать от врага.

Сталин начал отчитывать Чуянова, какое он имел право их отпускать? Чуянов сказал, что получил телеграмму из Москвы. Маршал Устименко дал эту телеграмму. Сталин приказал: «Передай начальству: даю 24 часа, чтоб вернулись. Иначе…». Также Сталин сказал: «Объяви всем и каждому: город сдан не будет. Продержитесь немножко, высылаю подмогу».
И потом по телефону Сталин всегда спрашивал: «А мирное население в каком состоянии? Помогайте им при первой возможности».
Потом пришел приказ перевезти нас в Елец, под Москву. Часть наша эшелоном ехала к месту назначения. От станции Мороз до станции Авилова 200 км. Но мы не доехали. Ночью засветилась масса фонарей – предатели подали сигнал немцам. Очень быстро появились самолёты и разбомбили поезд. Атака была неожиданной. Начальник поезда помешался умом.
После бомбёжки стало ясно, что из вагона выжило 6 человек (5 медсестёр и санитар). Когда санитар очнулся после налета, он стал обходить территорию бомбёжки и нашёл 5 живых медсестёр среди мёртвых тел. Одной из них была медсестра Света. Ей оторвало обе ноги выше колен. Света громко и дико кричала. Среди медсестёр была и я. Я родилась «в рубашке», как мне говорили офицеры и товарищи. Я ничего из этого не помню, мне это рассказал санитар. Вероятно, во время бомбёжки меня бросило в воронку от снаряда и присыпало землёй. Это и спасло мне жизнь. Глубокая контузия. Кома. Через сутки из неё я вышла.

Затем я попала в Киров, где опять получила ранение.

10 января 1946 года меня забрали родители из госпиталя. Последнее время я работала сестрой-хозяйкой. В госпитале, при ранении, мне говорили: «Не вставай, тебе нельзя». А я отвечала: «Надо, потихоньку». После войны родители искали врачей, бабок, целителей. Брат привёз меня в Днепродзержинск к известному врачу на осмотр (врач до этого спасал раненных солдат). После осмотра врач спросил: «Где ты, молодая, потеряла сердце и здоровье?». Я не отвечала и заплакала.

Врач спросил:

- Плачешь?

-Нет, душа моя плачет.


Брат сказал, что я прошла Сталинград. Врач более десяти раз передо мной извинялся.

1946 год был тоже очень неспокойным. Шла война другая, против полицаев. Они прятались, устраивали тайные вылазки и диверсии.

Отец спрашивал у меня, умею ли я стрелять. Я отвечала, что, конечно, умею. Папа ответил: «Ну, хорошо». Отец боялся нападения полицаев, а после разговора про «стрельбу» я сама начала бояться этого ночами.

В нашем селе была организованна полицаями группа. Предатели надеялись, что немцы, отступая, заберут их с собой, но этого не произошло. Один полицай жил недалеко от нашего дома. Он стал после войны председателем колхоза! Заставлял он брата моего выносить мешки с зерном, которые неизвестно куда отправлялись. Угрожал брату, что его и семью сошлёт в Сибирь. Брат рассказывал это отцу, но папа говорил, что разберётся с этим.

Отец до войны был председателем сельсовета, человеком образованным. Он написал тайный донос, и полицай был увезён. Сын полицая на то время был в армии, а как вернулся, пытался найти своего отца, но не смог.

Я давно решила, если вернусь живой, злейшему врагу не пожелаю того, что пережила. И всегда думала: «Хоть бы детям такого не выпало».

ДЫРИНА КЛАВДИЯ ФЕДОРОВНА, ЕЩЕ ОДНА ПРЕКРАСНАЯ ЖЕНЩИНА, КОТОРАЯ ВСТРЕТИЛА ДЕНЬ ПОБЕДЫ В МАГДЕБУРГЕ НА ЭЛЬБЕ ПОДЕЛИЛАСЬ С «ПОРОГАМИ» СВОИМИ ВОСПОМИНАНИЯМИ:

«Утро 22-го июня было пасмурным, капал небольшой дождик. Там, где сейчас площадь Победы, раньше был парк. Мы с подругой гуляли в этом парке, а потом объявили, что началась война. Мы, конечно же, разбежались по домам… В 1941 году был очень хороший урожай и когда немцы наступали, шли на Запорожье уже по Украине, наши солдаты сжигали все посевы. Конечно, урожай и собирали, но в большинстве случаев жгли, что бы он не достался врагу. Помню, как вся область стояла в дыму из-за этого.

Во время войны мы с семьей переехали в Ростовскую область, Милютинский район, село Гнилая Семёновка. Когда немцы шли на Сталинград, нас мобилизировали. Тогда асфальтированных дорог не было, мы, молодежь с 16 лет и старше, строили каменную дорогу. Потом, когда немец уже подходил к большой узловой станции Морозовской, нам сказали добираться домой, кто как может. Когда наши солдаты освободили Сталинград, в декабре 1943 года, нас уже официально призвали в армию. В то время у каждого был очень большой патриотизм. Когда спросили
«Пойдете защищать Родину?» все единогласно ответили: «Конечно, пойдем». На начало ноября месяца 1943 года нас собралось около трёхсот девушек, мы жили в смоленских лесах в военной части в землянках. Потом отобрали 100 девушек и отправили на учебу в школу радиолокации. 10 сентября 1944 года мы уже были в военных частях. Сначала я служила на Первом Белорусском фронте, а потом после освобождения Кенигсберга, нас перекинули на Второй Белорусский фронт, которым командовал маршал Рокосовский. В 36-ой авиаистребительной дивизии я прослужила уже до самого Дня Победы. Хочу пожелать нашей молодежи только мира и пускай они никогда не почувствуют то, что выпало на нашу долю. Что б они мирно учились, жили, работали, а еще были здоровы и счастливы».




Материал подготовила Ганюкова Ольга. Фото - Ганюкова Ольга
Made on
Tilda